Знакомый
Енот

Поезд, потом тряский автобус, потом — знакомый поворот, и шум разом остался где-то далеко позади, словно кто-то выключил его. Машина грузно взбиралась в гору, а он уже чувствовал кожей — вот оно. Воздух, еще прохладный, пахнет хвоей, нагретым за день камнем и соленой свежестью моря. Он всегда приезжал сюда как больной на исцеление — из шумного, суетливого города, выжатый до последней капли, с пустотой внутри вместо творчества.

Дача, низкая, деревянная, почти утонувшая в зелени дикого винограда и папоротников, ждала его. Ключ скрипнул в замке, и его встретил знакомый запах — старых книг, сухого дерева и тишины. Не мертвой, а живой, насыщенной, будто сама тишина здесь была наполнена жизнью.

Он снова слышал их голоса. Не тот приглушенный, металлический гул, что стоял в его городской квартире — гул машин, лифтов и чужих жизней за стеной. Здесь, на даче, голоса были другими. Они были древними, чистыми, и они звали его.

Он не спал первую ночь. Сидел на веранде, курил и слушал. Сначала казалось, что вокруг абсолютно ничего нет. И лишь потом слух, отвыкший от тишины, начал улавливать шелест листьев, треск сучка под чьей-то лапой в чаще, невнятный пересвист птиц. А потом это началось. Сначала далеко-далеко, в глубине темного ущелья, одинокий, леденящий душу вопль. Ему в ответ — другой, ближе. И вот уже вся ночь наполнилась пронзительным, тоскливым хором. Шакалы. Они пели свою вечную песню луне и звездам, и в этом диком хоре была какая-то первобытная правда, от которой по коже бежали мурашки. Он не боялся. Он завидовал этой дикой, необузданной свободе.

Утром он спустился к морю. Не к ухоженному пляжу с шезлонгами, а к своему, каменистому, куда редко кто доходил. Лазурная вода билась о валуны, отполированные до идеальной гладкости тысячами штормов. Он садился на теплый камень, и городской панцирь на душе медленно, с треском, начинал трескаться и осыпаться.

А потом приходили они. Строфы. Они не рождались в муках, не высиживались долгими ночами под светом настольной лампы. Нет. Они накатывали, как волны. Вдруг, среди абсолютной тишины, когда он смотрел на алый шар солнца, садящегося в море, рождалась строка. Совершенная, готовая. Он едва успевал записывать их в потрепанный блокнот, который всегда был при нем. Это был небывалый взлет творчества, состояние, граничащее с опьянением. Город высасывал из него все соки, а это место — возвращало с лихвой. Здесь слова обретали плоть, а мысли — кристальную ясность.

Ночью, когда хор шакалов умолкал, он выходил на лужайку перед домом и закидывал голову. И тут его настигало второе чудо. Миллионы, миллиарды звезд рассыпались по-черному, бархатному небу. Небо было таким огромным, таким бесконечным, что он чувствовал себя крошечной песчинкой. Но не потерянной, а… частью этого всего. Частью вечности, которая смотрела на него с небес и шептала ему свои истории. Ему оставалось лишь записывать.

Он знал, что рано или поздно придется вернуться. К шуму, к суете, к обязательствам. Но теперь он знал и другое: он будет стремиться сюда снова и снова. Потому что это место было не просто точкой на карте. Это был его внутренний магнит, единственный источник, где его иссохшая душа могла напиться и снова обрести голос. И этот голос, усиленный тишиной гор, подхваченный воем шакалов и одобренный миллиардами звезд, был настоящим.

Вечер выдался на удивление тихим. Даже шакалы, обычно начинавшие свой хор с первыми звездами, сегодня молчали. Он сидел на старой плетеной качалке на веранде, вглядываясь в проступающие сквозь сумерки очертания громадной сосны, и пытался поймать ускользающий ритм стиха. В руках у него был карандаш и блокнот, но слова не шли, оставалось лишь смутное, но навязчивое ощущение чего-то важного, вертящегося на кончике языка.

Вдруг из-за зарослей ежевики послышался шорох и мерный, спокойный топот. Он вздрогнул, вынырнув из творческого ступора. На тропинке, ведущей к его дому, показался высокий, сутуловатый мужчина в просторной рабочей рубахе. Это был Николай Иванович, сосед с крайней дачи, старый лесник, вышедший на пенсию и живший здесь круглый год.

— Огня не найдется? — голос у Николая Ивановича был низкий, хрипловатый, как скрип старого дерева.

— Николай Иванович! Конечно, — поэт потянулся за зажигалкой, лежавшей на столике. — Проходите.

Сосед приблизился к веранде, но внутрь не стал подниматься. Прикурил длинную, толсто скрученную «козью ножку», щурясь на закат. Его лицо, испещренное морщинами, напоминало карту этих мест.

— Снова к нам, значит, — не спрашивая, а констатируя факт, произнес он, выпуская струйку дыма. — Отдохнуть от вашей городской суеты?

— Не то чтобы отдохнуть… Скорее, подышать. И поработать.

— Работать? — Лесник усмехнулся, — Это который раз в день на море смотреть и по звездам ночью голову крутить? Хороша работа.

В его словах не было упрека, скорее, спокойная, доброжелательная ирония человека, который знает цену другому труду — физическому, понятному.

— По-своему работа, — улыбнулся поэт. — Иногда и она дается нелегко. Вот сижу, никак не поймаю нужную строку.

Николай Иванович помолчал, втягивая дым. Где-то в чаще крикнула сова.

— А вы не ловите. Она ж не рыба, чтобы ее ловить. Она, строка-то ваша, как зверь лесной. Сидит где-нибудь в буреломе, на вас смотрит. А вы тут с карандашом наперевес — так она до утра просидит, не выйдет. Расслабьтесь. Послушайте, как тут тихо-то. Шакалы, смотрите, даже молчат сегодня. Чувствуют, наверное, что вы тут важное что-то задумали, мешать не хотят.

Они стояли в тишине несколько минут. Сосед докурил самокрутку, аккуратно потушил о подошву сапога.

— Спасибо за огонь. Не мешаю?

— Да что вы, нисколько.

— Ну ладно. А насчет строки не парьтесь. Она, когда вы про нее забудете, сама выйдет к воде напиться. Вы тут смотрите в оба. — Он сделал шаг в сторону тропы, но остановился. — Кстати, еноты те ваши, полосатые, опять мусор вчера раскурочили. Я им сетку сверху натянул, камень придавил. Вы уж проверяйте, плотно ли прижимаете. А то они хитрые, щелк-скок — и готово.

— Спасибо, Николай Иванович, обязательно проверю.

— Ладно. Спокойной ночи. И с работой вашей… удачи.

— И вам.

Лесник растворился в сумерках так же бесшумно, как и появился. Поэт остался один, но ощущение одиночества куда-то ушло. Его странным образом успокоили простые слова соседа. Он отложил блокнот и карандаш в сторону, откинулся на спинку кресла и просто смотрел, как последняя полоска заката тает над гребнем гор.

И тогда, ровно как сказал Николай Иванович, она и вышла. Строка. Тихая, ясная, законченная. Он не стал сразу хвататься за карандаш. Он просто запомнил ее, позволив ей жить в пространстве еще несколько мгновений, как дикому, но доверчивому зверьку, вышедшему к воде напиться.

Он отложил блокнот и карандаш в сторону, откинулся на спинку кресла и просто смотрел, как последняя полоска заката тает над гребнем гор. Тишина стала абсолютной, густой и бархатной.

И вот тогда это началось. Сначала одинокий, иссохший вопль с другого склона ущелья. Ему тут же ответили два других, ближе. И через мгновение ночь разорвала на части дикий, пронзительный хор. Шакалы вышли на свой ночной ритуал, и их голоса, полные тоски и дикости, заполнили собой все пространство от гор до моря…

Поэт вздрогнул. Творческое забытье мгновенно рассеялось, сменившись привычным трепетом перед этой первобытной силой. Он замер, прислушиваясь, пытаясь, как всегда, разобрать в этом хаосе отдельные ноты.

И вдруг — его слух уловил нечто иное.

С самой вершины горы, откуда доносился самый наглый и разнузданный вой, прозвучал новый звук. Это не был вопль. Это был даже не просто рык. Это был «хозяйский окрик». Короткий, низкий, густой, как смоль, утробный звук, в котором слышалась неистовая сила и абсолютная, неоспоримая власть. В нем была вся мощь леса, все право сильного. Один-единственный раз.

И случилось невероятное. Хор шакалов оборвался на полуслове, словно ножом срезанный. Послышались лишь сдавленные, испуганные поскуливания, торопливый шорох кустов — и наступила мертвая, оглушительная тишина.

Поэт затаил дыхание. Сердце колотилось где-то в горле. Он знал, что это могло быть. Старый одинокий волк, о котором ходили легенды у местных жителей. Его почти никто не видел, но его присутствие чувствовали все. Николай Иванович как-то обмолвился, что этот волк — настоящий хозяин здешних урочищ, и шакалы — всего лишь нахальные приживалы на его территории.

И этот хозяин только что напомнил им об этом.

Тишина, наступившая после его окрика, была иной. Она была наполнена не отсутствием звука, а всеобщим, почтительным страхом. Казалось, сам лес замер, прислушиваясь, не прозвучит ли приказ снова.

Поэт медленно выдохнул. В его душе что-то перевернулось. Это был урок. Не в метафорическом, а в самом что ни на есть прямом смысле. Урок власти и субординации, данный самой природой. Он посмотрел на свой блокнот, на беспомощные строчки, которые ничем не отличались от шакальего многоголосого воя — суетливого, хаотичного, нестройного.

И ему внезапно захотелось найти тот единственный, тот главный звук. Хозяйский окрик своей собственной поэзии. Короткий, низкий, густой удар по сути, который разгонит всю внутреннюю суету и наведет совершенный, безупречный порядок в словах.

Он больше не слышал шакалов той ночью. Хозяин запретил.

На следующее утро он сидел на крыльце с чашкой кофе, вслушиваясь в переливистую трель какой-то невидимой птицы. Городской шум окончательно растворился в горном воздухе, оставив после себя лишь ясную, звенящую пустоту, в которую так хорошо ложились слова.

Вдруг из-за куста сирени появилась она — маленькая соседская девочка, лет семи, Машенька. В руках она сжимала какую-то потрёпанную картонную книжку про животных, а её глаза были круглыми от важности новости, которую она несла.

— Здравствуйте, — выпалила она, останавливаясь перед ним, переминаясь с ноги на ногу. — А к нам вчера приходил Енот!

Он улыбнулся, отставив кофе.

— Приходил? И что же он делал?

— Он! — Девочка сделал драматическую паузу, подняв палец. — Он проверял мусорное ведро. Папа говорит, не закрыли плотно. Он такой… полосатый. И хвост большой. И глаза, как пуговицы! Я смотрела в окошко, а он на меня посмотрел и не испугался даже!

— Настоящий хозяин, — согласился поэт. — Они тут все проверяют. У меня тоже в гости ходил, кружку однажды утащил, блестящую.

— Правда? — глаза Маши стали еще шире. — А он опасный?

— Нет, если его не злить и не пытаться погладить. Он просто... любопытный. Как ты.

Девочка застенчиво улыбнулась.

— Мама говорит, если не трогать, то и он тебя трогать не будет. Хотите, я покажу, где он обычно бывает? У нас на даче, у забора, он орешки собирает, которые белка роняет.

Он не мог отказаться. Они прошли через участок, мимо аккуратных грядок с клубникой, к старому, полуразвалившемуся забору, который уже почти стал частью леса. Маша приложила палец к губам и указала на широкую тенистую щель под корнями большой ели.

— Тут он, — прошептала она таинственно.

Они присели на старую, замшелую скамейку и замерли. Прошло минут пять. Он уже хотел что-то сказать, как вдруг Маша бесшумно ткнула его пальцем в бок.

Из-под забора, деловито и абсолютно бесшумно, появилась заострённая мордочка с чёрной маской вокруг глаз. За ней — полосатое, пушистое тело. Енот. Он не просто вышел, он вылился из тени, остановился на мгновение, встал на задние лапы и осмотрелся. Его чёрные глаза-бусины скользнули по ним без всякого страха, с холодноватым любопытством инопланетянина. Казалось, он их оценил, понял, что угрозы нет, и продолжил свой путь.

Он был не суетливый городской воришка, а «славный житель этих лесов». Полноправный, уверенный в себе, исполненный собственного достоинства. Он подошёл к корням дерева, ловко поддел когтистой лапкой упавшую шишку, сел и принялся её методично раздирать, издавая тихое довольное повизгивание.

Они с девочкой сидели, завороженные, не смея пошевелиться. Поэт смотрел на это дикое существо, на его погруженность в простое действие, на его гармонию с этим местом. И в его голове, совершенно без усилия, сама собой сложилась строчка, рождённая вчерашним сообщением девочки и подтверждённая сегодняшним наблюдением. Она пришла не как вспышка, а как тихое, ясное знание.

Он достал из кармана блокнот и карандаш. Маша с любопытством посмотрела на него. Он улыбнулся ей и начал писать, шепча слова, которые ложились на бумагу сами:

«К нам вчера приходил Енот,

Славный житель этих лесов...»

Девочка, понимая важность момента, сидела тише воды, ниже травы, с гордым и серьёзным видом соучастницы большого дела. А настоящий, не стихотворный Енот, закончив с шишкой, деловито обтёр лапки, ещё раз посмотрел на них своими бусинками-глазами и так же бесшумно скрылся под забором, растворившись в своих владениях…

Он уже опять сидел в тряском автобусе, взбираясь с горы на гору по извилистой дороге. Впереди его ждал поезд, потом шум суетливого города, вновь готового выжимать его до пустоты, до последней капли.

Но он сидел, смотрел в окно и улыбался: «На будущий год обязательно приеду, ведь в лесу меня будет ждать знакомый Енот!»